mefisto55

Светлана,- инспектор оперативного штаба по линии гражданской обороны, у нас с ней была сладкая и непонятная любовь. На крещение, прыгнув в ледяной прорубь нагишом, мы долго стояли по пояс в воде и, обнявшись страстно целовались, как будто страсть могла спасти нас от обжигающего холода и та – спасала. Выйдя на сушу, мы безумцами скакали вокруг ночного костра кидая в друг друга снежки, валялись в огненном снегу, - не смущаясь своего первозданного естества…

Нас пригласили в большой дом, где пили «медовуху» знатные бояре в медвежьих шкурах. Светлана сидела напротив меня в шубе из полярного волка и, свернув губы трубочкой - остужала чай. Я чувствовал холод её ног, под столом она трогала ими мои ноги. А я сидел такой святой, что даже не прикоснулся к диковинным кушаньям, что были разложены на огромном столе. Такой неподвижный, что чувствовал только свои влюбленные глаза, казалось, что я вот-вот ослепну от избытка переполняющих их слез, казалось,- что меня вот-вот парализует. И бояре, обливаясь медовухой, шумно пили за нашу неземную любовь, ухмыляясь медвежьими мордами (они шумно разламывали тушу жареного кабана). И наша любовь была чиста и непорочна,- как стуженая вода в зимнем прорубе…

В доме все уснули глубоким пьяным сном. Со Светланой, завернувшись в плед, мы расположились у гаснущего камина. Девушка положила голову на мое плече и, дыша в шею,- водила рукой по моему лицу. Я же молча смотрел в потолок, мне нравилось разглядывать узоры, что рисовались от гаснущих в камине углей. На стенах можно было увидеть неразличимые чучела хищников, которых должно быть на охоте завалили хозяева…

- Расскажи любовь моя, чего бы ты сейчас по-настоящему хотел, где оказаться, так чтобы только мы вдвоём? – спросила Светлана.
- Я хотел бы спускаться на плоту по какой-нибудь азиатской реке, скажем – Квай или Меконг. Представь себе ночные джунгли: в гуще тропической растительности ты слышишь голоса малоизвестных животных; диковинные растения излучают неземные ароматы; на глади неторопливо ползущей воды отражается полная луна; над нашими головами кружатся ночные мотыльки; мы слушаем мелодии малоисследованных и таинственных джунглей,- там возможно не ступала нога человека… Тебе страшно,- ты подозреваешь, что мистическая река может таить в своих глубинах - враждебных чудовищ?! Чтоб не было страшно,- мы крепко прижались к друг-дружке и пьем сомнительный тайский вискарь. Я говорю, что мысль человека преступна для кролика, которого хотят подать на ужин, точно так же, как и мысль невиданных чудовищ, что скрывает река… Цель таинственной экспедиции остается загадкой? Да нам плевать (!) на маршрут, скоро мы полезем в воду нагишом, будем купаться, задрав хвосты, вылезем из воды, разведем костер и, прижавшись телами,- будем петь свои песни - лекарства. Плевать, нас переполняют пьянящие чувства любви…

Я проснулся в мерзлом троллейбусе от сковавшего тело холода, проснулся и увидел свои руки, - они торчали из серых рукавов ментовского бушлата. И тут я вспомнил…
Мне стало несказанно стыдно, и я спрятал лицо в холодные ладоши. Из динамиков донеслась строчка Егора Летова: «А небо всё точно такое же,- как если бы ты не продался!». И увидел я: горящих на распятиях ментов, - безумцев в пагонах; и увидел я смертельные бои гладиаторов из числа ветеранов МВД; и увидел я грустные лица с выцветшими на солнце и выклеванными птицами глазами, - неизвестных мне людей по голову закопанных в песок; увидел целый отдел совершивший групповое ритуальное самоубийство во имя снятия позора за никчемное и бесполезное существование; факельные шествия батальона ППС; медленного толстяка, командующего внезапными артобстрелами; преступников, которых живьем сварили в собственной крови; парализованного пенсионера, которого в мокрой постели поедали милиционеры-стажеры…
Это была конечная остановка «Край Света». Напротив меня дремала бабушка кондуктор в запотевших окулярах и, - я заплакал.

  Сидя в оружейке я скидываю тяжелые зимние ботинки,- засовываю свои неподвижные ступни в сменные туфли (они кажутся теплыми). Блаженство такое, что закатываются глаза. Только что вернулся с «Пушкинского невралгического интерната», или попросту говоря,- «дурки». А посетить это удивительное место меня заставило очередное разбирательство по факту скоропостижной смерти опекаемого, - бедолага подавился хлебным мякишем во время утреннего приема пищи и умер от удушья.

Долго пробирались сквозь снежные равнины, подъезжая к основному корпусу больницы (если честно,- забытое Богом место). Заявляемся прямо во время послеобеденной прогулки больных, которые своим поведением больше напоминают лунатиков из старых фантастических фильмов. Все взрослые мужчины, как один, - острижены наголо и одеты в совершенно одинаковые военные бушлаты. Появление милицейской машины с прицепом вызывает у них бурное оживление. Толпа возбужденных мужчин облепивших ВАЗик,- заставляет всерьез волноваться. Помимо меня в салоне находятся: молодая девушка – суд. мед. эксперт, молодой следователь прокуратуры, с ним девушка – стажер и совсем зеленый парень, только что вернувшийся с армейки – он в качестве служебного водителя (за ним даже не успели закрепить оружие), пистолет, как и следовало ожидать, - только у меня одного. Все перечисленные выше должностные лица в гражданской одежде.

В толпе больных пытаюсь высмотреть санитаров, спустя какое-то время понимаю, что их нихуя нету, не знаю как вести себя в подобной ситуации,- вступать в рукопашную схватку с пациентами дурки никак не хочется (из гуманных соображений,- разумеется), автомобильный гудок их только веселит,- притягивая откуда-то из деревьев новые силы. Весь экипаж впадает в панику (судорожно пытаюсь вспомнить какую-то полезную информацию из «Закона о милиции», что-то вроде того, что огнестрельное оружие нельзя применять против женщин, детей и больных…). Наконец на крыльце появляется массивная женщина в белом халате и, размахивая шваброй, словно революционным флагом,- за считанные секунды разгоняет всех возбудившихся.

Первым выхожу из машины, замечаю, что на крыльце появились два медбрата, визуально ничем не отличающихся от пациентов: такие же короткие стрижки, бездумные лица и спецодежда. Спешим к крыльцу, прокурорские и медик стараются не отступать от меня не на шаг (водитель схоронился в машине), но пациентам почему-то интересен я один, все они подходят ко мне в упор и деликатно протянув руку, заглядывают в лицо и говорят: Вячеслав вернулся, здравствуй Вячеслав! Почему именно Вячеслав и почему у каждого из них желтые руки до сих пор остается загадкой? Должно быть, их просто притягивала блестящая атрибутика моей формы?

Здороваясь с ними правой рукой, левую я старался держать на своей пистолетной кобуре и не от того, что бы я хотел перестрелять бедолаг, нет,- просто боялся, что они могут выхватить мой пистолет. Надо сказать, что во время контактов с больными заметил, что у всех у них до последнего,- добрые и жизнерадостные глаза и, это вне всяких сомнений меня немного успокоило...
Пока медик в столовой возилась с посиневшим трупом, что терпеливо лежал на древней потрескавшейся плитке (всовывая ему во все известные отверстия свои ужасные трубки и градусники), меня пригласили в один из процедурных кабинетов, где мы с прокурорским опросили персонал на предмет смерти опекаемого ими пациента. Несмотря на то, что атмосфера немного разрядилась, я все же велел дуболомам – санитарам ни на шаг не отходить от медика, и они покорно выполнили мое требование. Все время, что сидя за столом, я составлял свои бумаги,- невольно наблюдал за столпившимися в проходе больными: Смотрите, Вячеслав вернулся! – оживленно скандировали они, высунув из проема головы. Врачи, конечно же, старались разгонять возбудившихся, дабы не мешали, но одного по прозвищу Комарик выгнать так и не удалось.

Комарик был довольно молод, с длинным клювообразным носом, большими детскими глазами и очень тонкими чертами лица, на голове его была желтая с красными полосками лыжная шапочка и такого же цвета шарфик, по-детски повязанный на шее. Все это время Комарик упрямо и трогательно интересовался у медсестры: Не за ним ли приехали дяденьки на «машине с мигалкой»? Когда Комарик окончательно всех достал, медсестра ему строго сказала, что, да, мол, именно за тобой, быстро беги в палату и собирай свои вещи! Реакция была неожиданной: Комарик просто зарыдал и громко начал умолять, чтоб его никуда не забирали из «домика». Тут же откуда-то (словно ниндзя) появились санитары, которые вкололи возбудившемуся успокоительное у уволокли в незримую темень коридора.

Мы закончили свою работу, санитары погрузили мертвое тело в наш прицеп, стоя на крыльце, я задумчиво курил сигарету, мысли в форме стихов Егора Летова переполняли мою голову, было видно, что стажерка и следователь так же находились под сильными впечатлениями. Ко мне подошла девушка в белом халате и с очень знакомым лицом (я, безусловно, ее где-то раньше видел, вот только не мог вспомнить, где?) и нерешительно протянула мне своими маленькими ручками «Талон-уведомление» (о принятом у нее же заявлении), где моим размашистым почерком было написано, что обращалась она ровно два месяца назад по факту кражи у нее «известным лицом» сотового телефона.
– Товарищ капитан, вы меня помните? – спросила она жалобным голоском.
Помню, как мы захуярили тот материал почтой в соседний райотдел, потому что преступление случилось на их территории оперативного обслуживания. Эта драматичная картина чуть не заставила меня разрыдаться прямо там, на крыльце! От осознания беспомощности системы мне хотелось материться и палить в воздух из своего пистолета… Чем я мог ей помочь?.. Да, ничем!

Стоило мне запрыгнуть обратно в автомобиль, как пациенты вновь его облепили с любопытством изучая бортовые надписи и мигалки. Мы не спеша двинулись вперед, но те преградили нам путь и, размахивая руками, стали подпрыгивать на месте.
– Что им нужно? – задался вопросом прокурорский. Я почему-то сразу догадался, что им важно увидеть наши проблесковые маячки, естественное для детей желание, ну или для взрослых с детским пониманием мира,- фейерверки «машины с мигалкой» для Комарика, что должно быть, обколотый депрессантами, сейчас пускает слюну в своей палате?..
– Сергей, включи мигалку. – велел я водителю, а сам, взяв в руку пульт,- весело попрощался с пациентами и строго велел им не шалить.  
Весь обратный путь я курил сигареты и размышлял о том, как должно быть счастливы больные в своем микромире, который любяще называют домиком? Да, конечно, условия содержания далеко не пятизвездочный отель, но как искренне светятся счастьям их глаза и как сильно переживал Комарик, что его кто-то может похитить из его сказочного теремка… Обитель блаженных? – почему-то шепотом прозвучало в моей голове. А еще я думал, что если окончательно ебанусь на службе, то мне есть куда заехать, у меня теперь даже есть новое имя (Вячеслав), имя на случай новой жизни…

Я вижу, как гаснет светило, здесь на станции «Земля», среди мышей и собак, развалин и лесов,- оно выглядит особенно трагичным. А еще я вижу тебя, такую неземную,- загорающую топлес где-то на диком пляже Индии. Вижу те розовые кружевные трусики, что жадно с тебя стянул на полу, чувствую запах твоих золотых волос и,- первозданную жаркую страсть «языческой девы» и «гражданина мира». Помню, как мы весело пили французское вино и были близки среди книжных полок и африканских статуэток,- мило захламивших мою квартиру. По телевизору тем временем шёл фильм Микеланджело Антониони: «Забриски Поинт», из колонок доносился «Led Zeppelin» и это было по-настоящему здорово (такое не забывается никогда)...
* * *
Мне снился сон, как мы с тобой гуляли по безлюдному осеннему парку…
Мы были безмолвны и счастливы, словно морские рыбы,
Любовались золотой листвой и крепко прижимались к друг дружке, когда
дул злой осенний ветер.
И в лучших традициях больного сознания,- чувствовали присутствие кого-
то третьего, там,- за густыми деревьями…
Знали, что это был не человек и,- оно непрерывно наблюдало за нами,
Тем самым,- подогревая наши чувства.
И нам не было страшно…
Мне все время снятся сны про нее и того третьего лишнего,- это очень нехорошие, - тяжелые сны, сны которые дурно пахнут для людей с необычными способностями…
* * *
И запах портвейна, когда мы грелись на станции «Земля», прижимаясь телами у сушильной лампы, промокшие от затяжного дождя, что застал нас врасплох (а однажды в ночи, на какой-то потерянной трамвайной остановке, мы страстно целовались мокрыми от дождя губами, и даже с закрытыми глазами наблюдали электрические ветви молний, что разрывали небо на куски…). И эта атмосфера, ну просто какой-то потерянной в космосе станции, в недрах которой затаились неведомые человечеству чудовища,- опять же подогревала нашу страсть и мы снова были очень близки, а ты была так забавна и мила в моей рабочей одежде, что я любяще тебе одолжил (свою ты сушила у лампы). Помню, как приятно кружилась голова, когда я тонул в твоих зеленых глазах,- мы подолгу друг на друга смотрели. Как любяще я прозвал тебя: «Черепашкой»…
* * *
А однажды мне приснился сон (мне все время снятся сны про нее и,- про третьего лишнего,- это очень нехорошие,- тяжелые сны, которые дурно пахнут для людей с потусторонними способностями…) о том, как якобы нам с Черепашкой предстояло улетать во Вьетнам. Билеты и паспорта находились у меня и, до посадки на самолет оставалось всего три часа. Я позвонил ей на сотовый телефон и трубку, неожиданно, взял тот,- третий (я хорошо его знал в жизни):  
– Что тебе надо?! - грубым сонным голосом спросил тогда он.
 – Так, ничего, - внезапно растерялся я, - а ты не знаешь, где Черепашка?
– Понятия не имею!
– Слушай, у нас самолет через пару часов, не подскажешь, как ее найти?
– Ну, хорошо, сейчас ей на домашний позвоню.
– Спасибо, - обрадовался я и принялся беспокойно ждать ответа, глядя на свои часы, ведь я никак не мог улететь без нее…
Времени оставалось критически мало и я вновь решил ей позвонить, в надежде на то, что трубку, наконец, возьмет именно она. Но на звонок вновь ответил он, своим недовольным сонным голосом:
– Ну что на этот раз?
- Ты нашел Черепашку? - взволнованно поинтересовался я.
– Нет, не нашел! И даже не знаю чем я могу тебе помочь?
– Скажи, откуда у тебя ее сотовый телефон?! – не выдержал я и спросил смешным детским голосом.
– А вот этот вопрос тебя ебать не должен, лучше ты мне ответь, классный она делает минет, не правда ли?
В ужасе я проснулся на больничной койке Госпиталя УВД (мокрый от пота,- простынь скомкалась, всю ночь я пролежал на покрытом целлофаном больничном матраце), проснулся совершенно один, на часах было 08-35 утра и это было не характерно для «дисциплинарного санатория», ибо по внутренним правилам распорядка, меня должна была разбудить мед. сестра полтора часа тому назад. Ото сна, по непонятным мне причинам,- осталось какое-то гнилостное ощущение,- как будто меня обрыгал взвод пьяных солдат, после чего, публично заставили сожрать их же блювотину. Я спешно оделся, вышел в коридор, но не на вахте, не в столовой никого не обнаружил! Складывалось какое-то жутковатое ощущение,- как будто всех кроме меня спешно эвакуировали по непонятным причинам и, от этого становилось еще гаже.
Странно, но в столовой был накрыт стол и я с каким-то нечеловеческим аппетитам сел поедать бутерброды с сыром, которые пришлось запивать холодным сладким чаем. Я сидел и молча пережевывал пищу, как будто это могло меня отвлечь от дурных мыслей. Надо сказать, что это далеко не первый сон про Черепашку, с которой меня связывают довольно странные отношения, касаемые третьего лишнего...
Однажды, например, мне приснилось (а мне все время снятся сны про нее и,- некого третьего,- это очень нехорошие,- тяжелые сны, которые дурно пахнут для людей с потустороннем пониманием вещей…), как мы втроем пошли в кино, в ходе просмотра которого,- Черепашка со своим бывшим другом вовсе не обращали на меня внимания, как будто третьим лишним в тот момент был именно я, а не тот,- с которым, она оживленно общалась во время сеанса. Они лишь отмахивались от меня, мол, посиди, поскучай, глядя в экран…
Или вот еще один из свеженьких кошмаров: Гнилая дождливая осень. Я шагаю по родному району. Мне встречается тот третий и, с ходу заявляет, что у него ко мне есть очень серьезный разговор. Мы уединяемся с ним в какой-то заброшенный садик, где прячемся от дождя в ракушкообразной веранде (мерзотную атмосферу окружающего мира трудно передать словами). Мою голову посещают самые неприятные мысли, касаемые предстоящего разговора. Третий неожиданно спрашивает,- смогу ли я прийти к нему на день рождения вместе с Черепашкой? Я отвечаю, что для нас это будет большой радостью. Вдруг откуда-то появляется Она и, подойдя ко мне в упор, открывает свою сумочку и извлекает из нее вырезанное бумажное сердце, которое я ей якобы когда-то подарил, виновато протягивает мне со словами: На, Антон, возьми его обратно, оно мне больше ненужно! Вообще, их, снов,- дохуя-дохуя-дохуя…
На следующий день я ехал в трамвае и увидел ослепительной красоты девушку, от которой просто не в силах был оторвать глаз и,- кто, как вы думаете ее сопровождал? Правильно, тот третий (а вот это уже реальность)!!! Я начал плеваться, от злости на себя,- не понимая, что меня, в конце концов, заставляет переживать, а? Какого черта мне от всех них нужно?! Чем я недоволен по жизни?!! Ведь я никому не давал никаких обещаний; у меня есть реальные мечты, и большие планы на будущее, реализация которых доставляет мне огромное удовольствие: мне удалось выйти из порочной системы,- устои которой я ненавидел всем сердцем, и я плевать хотел на весь гарнизон Омской милиции,- ибо они мне вовсе не интересны; я учусь в Магистратуре известного на всю страну ВУЗа, а там открываются новые горизонты и возможности, и потенциал этого ВУЗа просто неисчерпаем; мне принадлежит успешно развивающийся и перспективный бизнес; меня окружают неглупые, верные люди, которые искренне ценят дружбу со мной (плюс ко всему прочему,- мне удалось приблизиться к очень интересным товарищам, об общении с которыми я раньше не мог даже и мечтать. наверное обоссался бы от счастья, если, скажем,- узнал бы про это год тому назад); и, в конце-то концов,- мне еще многое предстоит сделать, начиная с возобновления спортивных тренировок, изучение английского языка и дальнейшего исследования Азии… Какого хуя, черт меня подери,- мне нужно от этих людей?!! Да никакого. Совершенно точно. Однозначно, да. Вот только эти гнилостные сны лишающие меня покоя…
И тут разом я понял, что просто очень хорошенький, добренький, мягкосердечненький и бесконечно правильный. Просто я не в силах терпеть, когда хорошим людям публично швыряют говном в лицо, смеются, доводят до слез, а потом смеют напоминать о себе, злорадствуют, пряча за спиной все тот же кусок говна, чтобы повторно мазнуть им по заплаканному лицу при удачной возможности!! Людям, которых я люблю, невзирая на то, что они ведут себя, ну просто,- как ДЕШЕВКИ какие-то последние, людям, чья жизнь в силу дружеских отношений мне не безразлична! И мне стало легче, намного легче, но сны не прекращаются посей день, а это очень нехорошие,- тяжелые сны, сны которые дурно пахнут блевотиной…

П.С. Жан Поль Сартр писал в свое время, что ад – это другие люди. Собираясь вместе, мы, как ежи, раним друг друга растопыренными иголками. Чем сильнее мы хотим прижаться к друг другу,- тем сильнее боль. Человек так устроен, что не может жить без других людей, а мир так устроен, что мы не в состоянии быть вместе.

1. Мертвецкий патруль останавливается в январской тихой ночи (абсолютная тишина и не цветные кадры передают несказанный холод, от которого не слышан даже ветер, хорошо видно яркое звездное небо). Из машины выходят два крупных прапорщика с суровыми небритыми лицами. Из сугроба они извлекают замерзшего человека в штатском. По жетону с личным номером милиционеры опознают своего коллегу (видно, как совпадают первые цифры номера на жетоне одного из прапорщиков,- тот присел на корточки возле покойного и извлек из-за пазухи похожий жетон, напряженно сверяет цифры), бережно затаскивают мертвеца в салон «труповозки» (вопреки правилам, - не в прицеп, где уже покоится несколько синюшных тел). Тот, который расположился на заднем сидении пускает две скупые мужские слезы, видно, как они стекают по его небритым щекам, второй прапорщик осторожно их слизывает, - утешая своего напарника. Мертвецкий патруль снова трогается в путь…
2. Офицер в парадной форме садится в салон маршрутного такси. В дороге он бесстыжим образом обсирается, при этом,- оставаясь совершенно невозмутимым (ему можно, ибо собой он являет закон и имеет полное моральное право на маленькие коварства и прочие нелепости). Показаны недовольные лица пассажиров, но они остаются молчаливыми.
3. В полумрачной комнате на старенькой кушетке один старлей, - мужчина яростно трахает другого старлея, - женщину. На них нет штанов, видны лишь звезды на плечах, голые задницы и недобрые лица. Все это происходит в абсолютной тишине, слышен лишь скрип старой кушетки, приглушенно звучит Федор Иванович Шаляпин.
4. Старшему лейтенанту вручают капитанские погоны. Лица аттестационной комиссии весьма суровы. Председатель в полковничьих погонах задает вопрос, - готов ли старший лейтенант оправдать возложенные на него надежды? Старлей, неожиданно для всех извлекает из внутреннего кармана бутылек с ядом и,- моментально его выпивает! В следующий момент офицер, скрючившись от боли на полу, умирает, крепко сжимая в руке капитанские погоны, другой рукой он показывает фигу:
- Вот вам всем, получите! – звучат предсмертные слова несчастного.
- Жаль, что не успел дослужиться до майора, тогда бы его бесплатно закопали в землю. – говорит толстая женщина в майорских погонах (она сидит за столом рядом с полковником). Лица членов комиссии остаются неизменными. Опустившийся занавес.

П.С. Нужно срочно отослать запрос в воспитательный отдел МВД на финансирование данного кинопроекта. После чего показать его всем ветеранам МВД.

 - Мы не отдадим вам тело покойного дедушки! – категорично заявила мясистая женщина (далее по тексту просто - Матка) с водянистыми, словно смотрящими во внутрь себя глазами, - ребята, это не смешно, разве вы не видите, что он неизлечимо болел раком?
- Нам не до смеха, а вот вы своим неуместным поведением препятствуете нашей законной деятельности! – возмутился молодой следователь прокуратуры, неустанно составляя протокол осмотра места происшествия. 
- Дайте мне кухонный нож и пилу, так и быть, я готов произвести вскрытие тела прямо на кухонном столе! – злорадствовал бесноватый суд. мед. эксперт, он явно был не в себе. 

Враждебная семейка насчитывала по меньшей мере человек двадцать, а пистолет с 16-тью зарядами был только один,- у штурмана мертвецкого патруля. И тот явственно понимал, что только на то, чтобы уложить Матку, уйдет около 4-х выстрелов. 
Покойник обличенный в строгий черный костюм невозмутимо продолжал наблюдать за мертвецкой драмой, вокруг него, словно мухи, кружились многочисленные дети с бесчувственными и тяжелыми лицами. 

- Мы могли бы написать расписку, что предпочли оставить бездыханное тело себе, понимаю, что это будет стоить денег?!! – неутомимая Матка настаивала на своем, к ней подтягивались дополнительные силы в виде суровых сельчан из отдаленной деревушки. Штурману мертвецкого патруля не хотелось открывать бессмысленную стрельбу из-за какого-то покойника.
- Отлично, тогда я пошёл отцеплять тележку «труповоза», готовьте еще три сохранных расписки на остальных мертвецов, чтоб им не было обидно. – строго молвил невозмутимый штурман патруля. 
- Но как же так?! – растерялась Матка.
- А вот так!!! – в один голос закричал экипаж труповозки.

Тогда Матка неожиданно подняла к небу свои тяжелые руки и, закрыв водянистые глаза, прошептала какие-то таинственные заклятья на неслыханном языке. Ее лицо побледнело и, после минутного затишья она строго велела:

- Дети, нам срочно нужно съесть труп дедушки!
Дети облепили труп и спешно принялись его поедать, растаскивая по углам его плохо пережеванные куски…

Из радиопереговоров мертвецкого патруля (позывной: 237) с группой поддержки (позывной: 252):
252 (машина г.п.) – Что там у вас, черт возьми, происходит?!
237 (машина м.п.) – Там ад каннибалов какой-то!!! Пробиваемся с боем, но силы на исходе! У нас есть потери, повторяю,- есть убитые и раненые!!! Многочисленная группа противника неутомимо преследует нас, они, как муравьи из разворошенного лесного муравейника! Я всегда думал, что если умрешь в таком месте, то никогда не попадешь в рай (панически кричал штурман)… 
252 (машина г.п.) – Капитан, держите себя в руках!
237 (машина м.п.) - Возвращаемся на базу для пополнения боезапаса и выгрузки раненых! Как приняли меня?!
252 (машина г.п.) – 237-ой, вас слышу хорошо! Какие наши дальнейшие действия?!
БЕРЕГ (главный штаб дивизии) – Внимание, на связи «Берег»! Приказываю всех расстрелять, а дом сжечь, патронов не жалеть!!! Всем задействованным силам занять сектора обороны согласно расчетам сил и средств. Для организации связи перейти на 25-ый канал. Кто меня принял, я «Берег»?!
252 (машина г.п.) – Совершенно вас не слышно, Берег повторите?
237 (машина м.п.) – Берег велел,- завалить их всех к чертовой матери!!! 
252 ( машина г.п.) – Вас понял! Выполняю.

Конец связи. 

П.С. Мы не спекулируем на смерти! А тех других, что безмятежно покоились в прицепе труповоза, обильно покрываясь трупной синевой,- мы выменяли на ГАИшном посту взамен на горючее и боеприпасы. Дело в том, что ГАИшникам известны какие-то страшные ритуалы по вторичному использованию мертвяков путем получения из них трупной вытяжки (белковой массы – главного питательного ингредиента для пленных бомжей – каннибалов). Все, больше со мной ничего не случалось. 

Часто вспоминаю райские пляжи Таиланда. Помню, загорал там в компании двух миловидных сестер. Ухажера одной из них, тогда прохватила диарея и он, заточившись в номере,- очень попросил меня присматривать за девушками. К тому же, как выяснилось,- мы были не только земляками, но и соседями (они жили в Омске, где-то в районе ЖД вокзала).

Лежа на жемчужных песках, я поправлялся холодным пивом «Хайнекен», девушки же, сидели рядышком и мило лакомились фруктами. Как сейчас вижу их сладкие задницы, в промежности которых они невинно заправили свои трусики (кстати, загорать они предпочитал,- топлес!), как сестры просили, чтоб я сделал несколько фотоснимков, как мы шумно бегали по пляжу и трогательно обнимались в воде…

- Ну как получились фотографии? – спросила младшая, забирая назад свой фотоаппарат.  
– Классно! Фотки из разряда, обдрочишься! – возбужденно ответил я.
– Антон, пойдем со мной, в знак благодарности я хочу угостить тебя выпивкой. – старшая взяв за руку увела меня в бар.
Тогда, как мне казалось, многие отдыхающие на пляже туристы просто пожирали нас своими глазами,- умирая от завести (особенно старые немецкие жиртрясты). На фоне в песке копошились черные дети, по пояс в воде обнимались влюбленные пары и странно пахло зимнее солнце.

Тем временем где-то в 20 тысячах километров от меня, с автоматом в обмороженных руках, на посту в заснеженной Сибири,- медленно умирал прапорщик Коноплянко. Я вижу, как он жалобно тянется ко мне с межконинтальной дистанции своими обветренными руками, но я не спешу ответно подать ему свою (ничего личного, нет), ибо в этот момент прапорщик собой являет противный ночной кошмар из далекого прошлого…

- Антон, проснись, нам пора уплывать, за нами пришла лодка. – на закате разбудила меня младшая сестра, нежно прикоснувшись к моему плечу своей тонкой рукой.
– Слушай, как это бесконечно здорово! – ответно улыбнулся я.
– Что здорово? – переспросила она.
– Здорово, когда на сказочном пляже тебя будет неземной красоты девушка, а не вонючий хриплый прапорщик, что склонился над твоими каменными нарами. И мы поцеловались.

Образцово – показательная милицейская семья держась за руки покидает здание ОВД. Перед сном, под одеялом, исключительно в миссионерской позиции, они пытаются создавать новых милиционеров (просто девочке очень хочется в декрет, дабы хоть немного отдохнуть от монотонной и совершенно неинтересной службы, а мальчик, как обычно – снимает повседневный стресс).

Проснувшись, с бездумными глазами, молча, они приступают к поеданию яичницы (обычно фоном они включают воскресные развлекательные говнотелопередачи, но сегодня, от чего-то предпочли атмосферу «радиомолчания», которая просто давит медной кастрюлей). Затем, надевают печальные спортивные костюмы (с неактуальной красной надписью: «Спорт СССР» или «Abibas» постперестроечных времен), и выходят на безлюдную остановку общественного транспорта (фоном я вижу бесконечные трубы заводов ужасных Нефтяников).

В автобусе, прижавшись к друг дружке, они, не бунтуя,- спят (постоянно хотят спать,- ибо давно уже мертвы, и их уставшие тела намерены расти вовнутрь земли), в этот самый момент, должно быть, видят не цветные и нелепые сны мертвяков,- похожие на стенографию кошмаров. Надо сказать, что в их пустых головах постоянно происходит какой-то «гоголь-моголь» из очень тяжелых и совершенно не нужных мыслей и воспоминаний. А едут они на стадион «Динамо» (вариант,- ДК им. Дзержинского), где воскресным днем пройдет «Спортивный праздник» в виде грустной «Служебной эстафеты». Конечно же, эти ребята не являются спортсменами, их даже едва ли можно назвать любителями спорта,- просто им очень не хотелось идти на службу в свой законный выходной.

Порой им кажется, что, в общем, все довольно неплохо, особенно, когда они встречаются с себе подобными деревянными солдатами из других райотделов и оживленно пьют пиво в конце мероприятия, активно что-то обсуждают (всегда эти разговоры начинаются и заканчиваются ментовскими слухами и небылицами типа: «А как там поживает Коля со второй роты, еще не женился на той косолапой подруге со штаба?» ну и передача подобной, совершенно бесполезной информации). Захмелев от выпитых напитков, они какое-то время пребывают в легкой эйфории и им начинает казаться, что они очень полезны обществу и занимают ответственные посты и впереди их ждет совершенно бесконечная и интересная жизнь (ведь летом, возможно, они уебут на море, буга-га), а те, кто разделяет с ними напитки, должны относиться к ним очень уважительно, ибо собой они являют офицеров и все такое прочее…

А на самом деле все закончится так: иссякнет пиво, сядет солнце, ветер унесет теплые облачка, им захочется есть (они всегда хотят есть и спать, словно мясные машины,- выделять и размножаться) и, образцово показательная милицейская семья направятся домой, в местном универмаге купит стремных пельменей и хлеба с майонезом (пельмени, как это часто бывает, - не доварят в спешке и потом будут страдать от расстройства желудка), трахнутся без эмоций (как обычно в классической позе) и, заведя будильник на 06-00 утра, скукожатся на мокрой простыне под колючим одеялом (в это время их будут давить мысли о ужасном утре понедельника, отчетах и докладах).

И так пройдет вся жизнь (о ужасъ!), они будут продолжать служить (да, именно,- служить!) в кадрах и штабах, мучительно ждать желанных отпусков и новых звезд (только до сих пор непонятно,- нахуя им все это надо? кто-нибудь может мне ответить, а?), исполнять абсурдные приказы, наговаривать нехороших слов на своих ненормальных начальников и в это же время судорожно бояться потерять свое место и стараться казаться тем же начальникам очень хорошими и правильными (последние вообще не поддается ни каким разумным объяснениям)… И все вышесказанное не будет мешать им придаваться несбыточным мечтам о том, что когда-нибудь все это можно будет просто бросить, чтобы начать заново что-то новое. Но став несвежими дядьками и тетками (а это произойдет внезапно, как летняя гроза), вовремя не получив нужных навыков,- собой они будут являть не более чем отработанный человеческий материал, противный и малопривлекательный, бесполезный материал который вот-вот должны списать из книги учета жизни (ведь время пребывания на планете Земля ограничено). Или уже списали, а?!  

 

 

 Праздник, песни вымирающих народов
Вырождающихся богов
Поздние гадания на кровавой гуще
Превосходный пикничок на вселенской обочине
Пойду, возьму бессрочный отпуск за собственный счет
В то лето я мял кривыми зубками 
Сырые котлетки собственной немощи
В то лето я больше ни разу не плакал
В то лето я больше ни разу не жил
Больше со мной ничего не случалось
Егор Летов 
 
Находясь в салоне дорогого «Лехуса», я внимательно нюхаю свои обветренные руки, они пахнут какой-то детородной хуергой и, неожиданно, - псиной…
 
В четвертом часу ночи, пьяный, я прислоняюсь лицом к закрытым дверям «Партизанского морга», от чего-то, мне хочется вспомнить этот липкий и тяжелый запах смерти, который излучают неподвижные тела, которым удалось съебать отсюда восвояси. Это запах «Омской сортировочной»!

А еще есть утонченный запах свободного похмельного лета, он живет в моей памяти (я в памяти полон сказок и вин), как запах вседозволенной юности. 

В те бесконечные и сказочные июльские дни, мое утро, обычно, начиналось вовсе не с чистки зубов, как это происходит у большинства правильных людей, которые судорожно скоблят свои лица у зеркала перед встречей с «любимым» начальством,- а с наглого стука в окно какого-нибудь пивного ларька. Или же с не менее наглого стука в дверь одной загадочной девушке, что жила на самой окраине городской цивилизации. Дело в том, что ее мать несла какие-то непонятные мне дежурства и, встретиться с известной целью,- мы могли только ранним утром, помню я приезжал к ней на самом первом троллейбусе…
После, взлохмаченную и помятую, я запихивал ее в общественный транспорт (она спешила на свою скучную работу, счастливая после встречи со мной), сам же,- предпочитал остаться на остановке общественного транспорта и, потягивая холодное пивко, вспоминал те «грязные штучки», которые девушка позволяла проделывать с ней...
Улыбаясь, я ни как не мог притвориться, что сочувствую измученным жизнью работягам, которые к тому времени спешно стягивались к остановке со своими сумками и портфелями, бесконечно торопясь на свои нетворческие и скучные работы (ежеминутно глядя на часы), которым, о ужас, посвятили не одно десятилетие и, судя по тоскливым лицам,- им предстояло проработать там еще меньше, чем половину оставшейся жизни. Все они от чего-то смотрели на мое небритое лицо с нескрываемой завистью, я же,- ответно салютировал им бутылкой, желая счастливого рабочего дня…
Да, в то далекое беззаботное время я крайне редко брил свое счастливое лицо, носил бакенбарды словно у Элвиса и хаир,- ну как у Джона Ленона, ходил в сандалях и майке с изображением коменданте Че и яростно отрицал все известные офисным работникам стандарты пошлости. Те сказочные летние дни медленно выплывали из моих глаз,- тянувшись целой вечностью. Обычно они заканчивались на каком-нибудь отдаленном от города пляже, куда я предпочитал приезжать на своем велосипеде в компании с десятком книг. Я запоем читал интересные вещи и, не знаю почему,- предпочитал пить самый дешевый портвейн «Три топора».
О боже, как же я был счастлив,- ступая в сандалях по раскаленному асфальту суетливого города с бутылкой пива в руке и еще десятком таких же бутылок в моей сумке, которые, словно колокола переливались в своем стеклянном звоне. В те запредельные дни я был предоставлен сам себе и ни куда, нет,- никуда не торопился, полностью отрешившись от скучных и предсказуемых френдсъ (тем бесконечно от меня что-то надо), чтоб не видеть их, нет!!! Так же мне помнится, что я стремился провести под открытым небом хотя бы одну звездную ночь в неделю, чтобы наблюдать странные интересные сны,- из мира которых не хочется возвращаться назад.  

Кто знает, быть может,- так выглядит мой персональный рай?..